Самая гнилая, самая грязная, самая аварийная и хуже всех снабжаемая посудина досталось Моньке. Грузопассажирское судно 1970-х годов постройки, выкупленное у некой фирмы в стране третьего мира, грузилось всем подряд - от угля до металлоконструкций - и шло на “северный завоз”.
Интересно, в какой стране было построено это даже с виду страшное судно? Узкое, красно-оранжевое. С заострённой, как акулья морда, поднимающейся аппарелью на баке. С надстройкой посередине, с одним трюмом позади надстройки и с тремя трюмами спереди. В помещении центрального пульта управления, на главном распределительном щите Монька заметил подписи на странном, незнакомом, будто бы несуществующем языке: “Споредни потрошачи”, “Потрошачи на палуби”, “Пажня”, “Опутни вентиль у раду”...
«Ой, вы, разлюли-люли!..» - нараспев приговаривал низкорослый мужичок-моторист, который уже списывался и которого менял Монька - «Ой, моторное масло-то по всему пароходу от машинного отделения до капитанской каюты растоптано-то! Ой, кормёжка-то стрёмная-то какая! А зарплаты - низкие! А снабжения - никакого, особенно ветошью! Хоть ты распоследние-последние семейные трусы с себя сними и ими масло в самом засранном поддоне вытри!». Сойдя на берег, мужичок оставил Моньке в каюте целую сумку рабочего инструмента - но в основном никуда не пригодного. Ключи с обломанными рожками, редко где используемые ключи на 18 и на 21, погнутые отвёртки или вовсе крючки-закорючки из толстой проволоки. А в самом дальнем углу каюты обнаружились... Останки гармошки: её рваные меха были наполнены болтами без резьбы, гайками с неровными гранями и прочим металлоломом, измазанным с солидоле. Ой, люли-разлюли!
Худощавый парнишка-электромеханик всё утро пытался что-то починить в главном распределительном щите, в блоке управления вспомогательными дизелями: бросал провода в обход одних реле, фиксировал другие реле воткнутыми под катушку зубочистками... Но потом, плюнув и оставив щиты открытыми, он сбежал с парохода за несколько минут до отшвартовки. Побросав в каюте свои штаны с футболками, чашки с ложками и книги с журналами, сбежал и второй помощник. Сходни к тому моменту уже подняли, но молодой и крепкий с вижу судоводитель, перекинув через плечо свою лёгкую сумочку-почтальонку, лихо спрыгнул на бетонный причал прямо с борта, с двухметровой высоты. Четвёртого механика, которого Монька так нигде и не увидел, искали с самого утра: как сквозь землю провалился. Наверное, и он сбежал, оставив в каюте не работающий DVD-проигрыватель, изрядно поношенный пуховик и ещё какие-то свои пожитки.
Капитан махнул рукой, судно отошло от берега без троих членов экипажа: да и ладно, в следующем порту новых пришлют. Главное только - дойти.
А неполадки начались ещё до отшвартовки, сразу же после пуска главного дизеля. Кверху, выше критических отметок на разбитых и залитых изнутри водой манометрах и термометрах, лезли значения давлений и температур. Не умолкая, выла сигнализация. Механики бегали по машинному отделению, крутили газовыми ключами заедающие клапана с отвалившимися барашками и бросали на бегу фразы: «Запускаем её так!», «Авось пойдёт без него!», «А ну их, эти защиты, на...». Какое-то из помещений заволокло густым, вонючим паром. Кое-где железные пайолы нагрелись настолько, что на них начали плавиться и липнуть подошвы обуви. Что-то гулко хлопнуло и засвистело в тёмном, затопленном тоннеле под машинным отделением. Загремел, выйдя из строя, и “Опутни вентиль”.
Дальше-больше. Белый пар стал чёрным дымом. Подвесную цистерну с гидравлическим маслом начало медленно раздувать, как жабу. Несколько гаек, которыми была прикручена крышка на горловине цистерны, сорвало с резьбы, а саму крышку отогнуло и закипевшее масло хлынуло из-под неё. Вразноголосицу с воем общесудовой сигнализации зазвенела авральная: на баке судна сама собой открылась аппарель и через неё захлестнуло волнами трюм. А откуда-то из-за дальних выгородок в машинном отделении, из-за хитросплетения разноцветных толстых труб показались языки пламени.
Первые крики. Первые паникующие. Монька представить себе не мог, что существуют пароходы, где с камбуза и через продовольственную кладовую можно выйти прямиком в машинное отделение, к рефкомпрессорам. Именно туда - из огня да в полымя - выбежали пожилые тётки с камбуза, где тоже что-то задымилось. У дневальной, пробегающей мимо лопнувшего и пылающего масляного бачка, загорелся фартук, повариха вспыхнула вся и с криком покатилась в самый низ машинного. Кувырком по крутой железной лестнице.
Там же, где-то около главного дизеля - работающего несмотря ни на что - кто-то из механиков отшвыривал прочь от себя не сработавший огнетушитель, размахивал руками и скидывал с плеч загоревшуюся тужурку. Монька уже не видел этого: тоже скинув верхнюю рабочую одежду, промасленную и грозящую загореться, он вылез через аварийный лаз на открытую палубу и прыгнул через леера за борт, в ледяную апрельскую морскую воду.
Горящий, тонущий, ревущий и звенящий пароход с открытой на ходу аппарелью и паникующим экипажем терпел бедствие в проливе: по правому его борту были поросшие зеленеющим лесом и необитаемые островки, а по левому - земля со скалистыми берегами.
Спрыгнув с борта судна в море, Монька получил кратковременный вброс адреналина: его не скрутило судорогами и не обездвижило в воде, в которой - согласно справочникам по медицине - человек не проживёт и десяти минут. У Моньки не меньше пятнадцати минут ушло на то, чтобы доплыть до берега, вскарабкаться вверх по низкой, не отвесной скале и по влажному, щёлкающему птичьими песнями редколесью пойти на восток, туда, где вроде бы должны быть населённые пункты.
Судороги, отложенные на потом, дали о себе знать в редколесье. Мокрой футболкой обожгло туловище. Монька снял её, попытался выжать, вновь надел, вновь снял и выбросил: даже выжатая, она всё равно жгла, как ледяная вода при обычном самочувствии, без адреналиновых вбросов. Обожгли и носки с кроссовками, полными воды. По обнаруженной в редколесье тропинке - не успев обрадоваться этому из-за судорог - Монька шёл уже босиком. Никаких эмоций не вызвали и ржавые рельсы однопутной железной дороги, к которым вывела тропинка: всё монькино тело к тому времени колотило. Два раза он падал у железнодорожной насыпи с подкашивающимися на ровном месте босыми ногами, кроме шока в таком состоянии ничего не испытается, ни одна эмоция. Ближе к сумеркам железную дорогу пересекла грунтовая и редколесье сменилось полями. А в сумерках на горизонте за полем, по которому тянулась грунтовка, показались крыши сельских домов.
Село выглядело заброшенным. Вроде бы заборы были крепкими и не завалившимися, но ни в одном из домов не горел свет, а от домов, не окружённых заборами, остались лишь обугленные или сгнившие бревенчатые остовы. Проржавевшая насквозь железная будка автобусной остановки, стоящая на краю села, с наступлением весны обрастала бурьяном в монькин рост. Последние силы к тому времени покинули Моньку, отдав его на растерзание жару и ознобу: кости ломило, дышать становилось труднее, в лёгких как будто закружился горячий пепел. Упав на скамью автобусной остановки и оглядевшись за секунду до того, как ночь и жар ослепят его, Монька заметил там же, на скамье, чью-то старую, рваную камуфляжную телогрейку. В рукавах телогрейки была склизкая грязь, её воротник кололся песчинками и пылинками, но Монька, лёжа на скамейке в ржавой будке на краю безлюдного, погрузившегося во мрак села, кутался, кутался, кутался в неё...
Несколько минут оставалось Моньке до того, как потерять сознание. Пол-часа оставалось до того, как монькино сердце перестанет биться. С того момента, как он на задворках школы ударил незнакомую девочку-старшеклассницу нефорской наружности и порвал на ней её ведьминские “Бусы Смерти”, он проживёт ровно 126 часов.
(с) отрывок из книги
О второстепенном персонаже (одном из четырёх отцов-основателей Диоксиновой Контркультуры, где самыми главными были Детройт Техно и ди-джей Франсуа, а также Фифи Маккафи отметился), но тоже важном
